«Бархатные» революции, сначала прокатившиеся по Восточной Европе, на просторах бывшего СССР сменили окраску и стали «цветными». Мир недолго гадал, кто и что стоит за этим явлением, ведь из-под оранжевого бархата, украшенного розами и тюльпанами, нагло торчали американские уши… Сегодня мы предлагаем нашему читателю аналитический материал, рассказывающий о деструктивных действиях западных политтехнологов и их идейных вдохновителях.

ВНИМАНИЕ!!! ТЕОРИЯ УПРАВЛЯЕМОГО КРИЗИСА!

Теория 'управляемого кризиса' - базовый элемент 'бархатного террора'

«Бархатные» революции, сначала прокатившиеся по Восточной Европе, на просторах бывшего СССР сменили окраску и стали «цветными». Мир недолго гадал, кто и что стоит за этим явлением, ведь из-под оранжевого бархата, украшенного розами и тюльпанами, нагло торчали американские уши… Сегодня мы предлагаем нашему читателю аналитический материал, рассказывающий о деструктивных действиях западных политтехнологов и их идейных вдохновителях.

Грузия начинает и…
Результаты прошедших 6 января 2008 года президентских выборов в Грузии наглядно продемонстрировали, что ожидать в ближайшее время кардинальных изменений во внешней и внутренней политике грузинского государства вряд ли приходится. Тем более наивно уповать на то, что новая старая команда во главе с Михаилом Саакашвили в выработке внешнеполитического курса будет исходить из истинных интересов страны и объективной необходимости сохранить добрососедские отношения с Россией. Амбиции в действиях грузинского лидера всегда превалировали над здравым смыслом. А в складывающейся в настоящее время политической ситуации тем более. Слишком уж велик соблазн закрепить успех в борьбе с внутренними противниками победой над «врагом» внешним.

Правда, достижение поставленных целей – окончательный разгром политической оппозиции, скорейшее вступление Грузии в НАТО, дальнейшее расширение американского военного присутствия в Закавказье и, что является самым главным для Саакашвили, страстно желающего войти в историю в качестве объединителя Грузии, подчинение мятежных Абхазии и Южной Осетии – сопряжено с немалыми трудностями и рисками. Главное препятствие, стоящее на пути решения территориальных проблем по сценарию, разработанному в Тбилиси, заключается в наличии в зоне конфликта российских миротворческих сил. Поскольку даже наиболее решительно настроенные ястребы из окружения президента Саакашвили не могут не отдавать себе отчета о тех последствиях, которые могут иметь место для Грузии в случае развязывания вооруженного конфликта в регионе, где присутствуют российские миротворцы, немедленное силовое решение проблемы представляется невозможным.

Однако это вовсе не значит, что нынешнее грузинское руководство займет более разумную, взвешенную и осмотрительную позицию по столь острым вопросам, как урегулирование конфликтов с Абхазией и Южной Осетией. Как раз наоборот – решительно подавив массовые антиправительственные выступления и получив мандат на очередной срок, Михаил Саакашвили сегодня может позволить чувствовать себя достаточно уверенно. И подтверждением этому может служить не только его успех на президентских выборах, но и результаты референдума, на котором, опять же по данным грузинского Центризбиркома, более 70 процентов граждан высказалось за скорейшее вступление Грузии в НАТО. А раз так, появляется возможность решать все спорные вопросы уже более смело, опираясь на солидный потенциал (пока, к счастью, в большей степени политический и дипломатический, нежели военный) Североатлантического альянса, и меньше прислушиваться как к мнению соседних государств, так и к голосу собственного народа.
Поэтому можно не сомневаться, что нынешний хозяин Грузии на достигнутых успехах не остановится. Если маленькая победоносная война с мятежными провинциями остается хотя и заманчивой, но все же трудноосуществимой в ближайшей перспективе мечтой, то все равно в сложившейся ситуации у Михаила Саакашвили остается достаточно широкий простор для маневра. Например, в очередной раз попытаться разыграть антироссийскую карту (к чему стороны по тактическим соображениям в ходе прошедшей президентской кампании активно не прибегали), устроить дипломатический демарш, подобный высылке российских военных в прошлом году, чтобы убедить мировое сообщество в исходящей угрозе суверенитету и территориальной целостности Грузии со стороны северного соседа, который в своих интересах, дескать, поддерживает сепаратистские элементы в Абхазии и Южной Осетии. Очередная провокация, благо в таких делах у правящего грузинского режима имеется солидный опыт, может стать как нельзя более удобным предлогом для интернационализации внутреннего конфликта.

Правда, в том, что такой сценарий будет реализован немедленно, имеются определенные сомнения. Все же консолидация правящей элиты и окончательная «зачистка» политического пространства накануне внеочередных парламентских выборов являются задачами первостепенной важности. К тому же логика событий требует дождаться исхода избирательных кампаний в России и Соединенных Штатах, которые являются ключевыми игроками в данном регионе, а уж потом, исходя из расстановки сил на международной арене, выбирать свою стратегию. Впрочем, не исключено, что события могут развиваться и по несколько иному сценарию, и тогда вполне возможно, что в Тбилиси придут к выводу о целесообразности более решительных действий именно в разгар предвыборной борьбы в России. Вот только очередной дипломатический демарш (это еще в лучшем случае!) может серьезно дестабилизировать ситуацию в регионе и привести к трудно прогнозируемым последствиям. Впрочем, пытаться предугадать эти последствия сегодня весьма сложно, да и едва ли это будет разумным – слишком уж большое количество различных факторов, в том числе и субъективных, могут оказать решающее влияние на ход событий. Очевидно одно: последствия грузинской «революции роз» еще надолго останутся тяжким бременем для грузинского народа.

Феномен «цветных революций»
Вообще феномен «цветных революций» – явление сложное, противоречивое и неоднозначное. И должную историческую оценку оно еще не получило. К счастью, ошиблись те, кто говорил о «цветных революциях» как о неизбежном и необратимом процессе демократизации постсоветского пространства. Как показала практика, до истинной демократии в этих странах еще очень далеко. Однако излишними оптимистами оказались и те, кто предрекал столь же неизбежный крах проамериканских режимов, захвативших власть на волне «разноцветного» экстремизма. Опять же события последних лет показали, что кое-где эти режимы обосновались всерьез и надолго. И примером этого может служить не только Грузия. Так, после почти года хаоса, политической нестабильности и ожесточенной борьбы за власть на Украине, тамошним «оранжевым» все же удалось с горем пополам сформировать хоть какое-то подобие правящей коалиции.

Между тем ряд стран СНГ вновь вступает в предвыборный цикл. Президентские выборы в Армении и Украине, парламентские в Грузии и Беларуси, и, конечно же, выборы президента в России – вот лишь основные политические события на ближайшие два года. И каждое из них может стать (и без сомнения станет!) объектом приложения усилия западных политтехнологов. Поэтому обратиться к истории «бархатных», «цветных» и им подобных революций, разобраться в их политических и социально-экономических предпосылках, а также уяснить деструктивную роль западного влияния в этих событиях является весьма актуальным. Сегодня только очень наивный человек может всерьез поверить в то, что смена (или попытка смены) правящих режимов в ряде государств, ставшая следствием волны «революций», прокатившихся по постсоветскому пространству, является правдивым отражением настроения большинства населения этих государств. Любому же думающему человеку, наблюдая за творящимся на просторах бывшего СССР «цветным» беспределом, очень трудно отделаться от мысли, что на наших глазах разворачивается тщательно срежиссированный и щедро проплаченный спектакль, в котором рядовым гражданам отводиться скромная роль неискушенных зрителей.
Именно на это и делается расчет неведомыми, но оттого не менее зловещими «сценаристами». Впрочем, почему неведомыми? То, что Соединенные Штаты и их союзники развернули настоящую войну против всех государств, выбравших свой, отличный от западного, путь развития, делая ставку на собственные силы и учитывая уникальный исторический опыт, и не пожелавших признать утверждение единственной оставшейся сверхдержавы в качестве мирового гегемона, сегодня уже ни у кого не вызывает сомнения, как и то, что именно эти государства подвергаются мощному внешнему давлению. Причем это давление приобретает самые разнообразные формы: политическая изоляция, различные барьеры на пути экономического сотрудничества (установление явно дискриминационных тарифов и лишение торговых преференций), информационное воздействие и т. д. Зачастую уже этого становиться достаточно для того, чтобы склонить правящие элиты на свою сторону, или, по меньшей мере, вынудить пойти на значительные уступки во внешней и внутренней политике. Для менее сговорчивых стран, где у власти, как правило, находиться сильный, харизматичный лидер, пользующийся поддержкой подавляющего большинства населения, у Соединенных Штатов имеется целый арсенал средств, позволяющих в короткое время превратить еще недавно процветающее государство в мирового изгоя. Недооценка угрозы, которую представляет такая политика Вашингтона, может иметь исключительно тяжелые последствия для страны и ее народа. А любые уступки, как показывает практика, только содействуют реализации разработанного американскими стратегами сценария. Для государства, осмелившегося не подчиниться воле демократической империи, исход может быть весьма плачевным – маленькая победоносная война или инспирируемый извне государственный переворот как нельзя лучше подходит на роль завершающего аккорда. Причем, оба сценария представляют одинаковую катастрофу для граждан. Однако после этого государство можно смело переводить из списка изгоев в разряд демократических. И никого не будет тревожить, как там на самом деле обстоят дела с демократией. Западные державы, реализуя свои геополитические интересы, в реальности мало интересуются такими условностями как демократия и права человека, предпочитая довольствоваться декларативными уверениями в своей приверженности универсальным общечеловеческим ценностям. Поэтому, немного перефразируя небезызвестного З. Бжезинского, можно с полным на то правом утверждать: наибольшая угроза миру исходит, в конце концов, из одного источника, а именно – Вашингтон, округ Колумбия.

В современном стремительно развивающемся мире невоенные формы и методы борьбы с неугодными режимами все чаще превалируют над военными. Данная тенденция определяется целым рядом объективных предпосылок. Сегодня войны стали непозволительно дорогим удовольствием, а постоянное использование силовых инструментов разрешения международных кризисов в определенной степени дискредитируют даже самое демократическое государство на планете – слишком уж явным становиться несоответствие между декларируемыми целями и принципами и реально наступившими последствиями. Открытое вооруженное вмешательство во внутренние дела суверенных государств становится исключительно дестабилизирующим фактором для всей глобальной системы международной безопасности и порождает ответное нарастание антиамериканских настроений, усиление влияния откровенно экстремистских политических и религиозных течений.
Столь агрессивная политика Соединенных Штатов способствует возникновению напряженности и в отношениях с европейскими союзниками. Конечно, не стоит эмоционально преувеличивать значение этих противоречий, наивно полагая, что они и есть отражение раскола западного мира на два противоположных лагеря. Такой подход к пониманию глобальной геополитической парадигмы является излишне упрощенным. Скорее, следует говорить о существовании различных подходов к реализации национальных интересов при единстве целей и общих стратегических приоритетах внешней политики. Такая альтернативность во многом определяется явным несоответствием располагаемых ресурсов США и их европейскими союзниками, и, прежде всего – военных потенциалов. Как наглядно продемонстрировали события в Югославии, европейские союзники США по НАТО оказались объективно не готовы к самостоятельному ведению боевых действий в ходе вооруженных конфликтов даже средней интенсивности в течение более-менее продолжительного периода. Отставание в военно-техническом развитии неизбежно ведет к увеличению уровня человеческих потерь, к которым западное общество всегда, а в начале XXI века – особенно, относилось исключительно болезненно. Более того, руководство США в целях консолидации американского общества по-прежнему продолжает безгранично эксплуатировать идею крестового похода против международного терроризма, играя на страхе простых американских граждан перед этим мировым злом, а правительства западноевропейских стран лишены такой возможности. Поэтому быть втянутым в вооруженный конфликт и оказаться мишенью для террористической атаки из-за чересчур активной поддержки экспансионистских планов США – это последнее, чего желает любое западноевропейское правительство.

Военные способы разрешения противоречий приносят и массу геополитических издержек. Государства, имеющие основания опасаться стать очередной жертвой «демократизации по-американски», прекрасно осознают превосходство Соединенных Штатов в военной и экономической сферах. Это приводит к поиску асимметричных способов ответить на возникающие угрозы. Одним из таких путей обеспечения национальной безопасности они усматривают в обладании оружием массового поражения, и, прежде всего, ядерным оружием. Такие стремления наносят огромный ущерб режиму нераспространения, и вполне обоснованно вызывают неподдельную тревогу у мирового сообщества. Конечно, в условиях, когда действенность правовых методов регулирования международных отношений катастрофически снижается, возникает резонный вопрос: может ли государство выйти за рамки ограничений, установленных Договором о нераспространении оружия массового уничтожения, если действующие международно-правовые нормы и международные институты не гарантируют суверенитет и территориальную целостность государства как полноправного субъекта международного права, а вероятный противник демонстрирует готовность идти на прямое нарушение норм и принципов международного права для достижения своих целей? Вопрос риторический, однако, вряд ли можно всерьез рассчитывать, что мир станет безопаснее в случае широкого (и бесконтрольного!) распространения ОМП. Система «единичного вето», как модель мироустройства, представляется не более чем абстракцией и неизбежно породит огромное количество новых угроз международной безопасности и стабильности международных отношений в глобальном масштабе.

В сложившейся ситуации инспирируемые извне государственные перевороты, которые идеально вписываются в получившую популярность так называемую стратегию «непрямого воздействия», стали исключительно удобным, практичным и вполне эффективным инструментом не только манипулирования политической ситуацией в отдельно взятом государстве, но и изменения геополитического положения на региональном уровне.

Чисто американское изобретение
История «бархатных», «цветных» и иных видов революций берет свое начало в далеком прошлом. Идея свержения неугодных политических режимов силами скоординированных действий радикальной оппозиции внутри государства в различных формах волновала многие умы на протяжении всей новейшей истории и получила практическую апробацию не в одной стране. И все же сценарий антиконституционного захвата государственной власти как выражение возмущения широких слоев населения «нечестными» и «недемократическими», по их мнению, выборами – изобретение американское. Вообще, саму идею «бархатных революций» накрепко связывают с именем президента Соединенных Штатов Америки Джорджа Буша-старшего. Считается, что именно в его бытность директором Центрального разведывательного управления в администрации Форда идея ненасильственной смены режима материализовалась из абстрактных до этого рассуждений в конкретный план действий. И все же не одному Бушу принадлежит авторство этого открытия. Возглавляя специальную американскую миссию связи в Пекине (именно так в тот период именовалось американское представительство в Китае, поскольку между США и КНР в то время еще не существовало дипломатических отношений), он имел прекрасную возможность лично убедиться, сколь опасной и разрушительной силой может быть революционный энтузиазм масс, наивно полагающих, что они все вместе и каждый в отдельности являются творцами новой эпохи. Парадоксально, но история распорядилась так, что непримиримый антикоммунист Буш, разрабатывая стратегию борьбы с социалистическим лагерем, опирался именно на опыт революционной деятельности своих идеологических антиподов – ультралевых радикалов.

Впервые стратегия Буша-старшего получила практическую апробацию все в том же Китае. Американские спецслужбы, по-видимому, полагали, что заимствованные ими революционные технологии, как нигде, докажут свою эффективность. Да и момент был выбран более чем подходящий: политическая ситуация в КНР во второй половине 80-х годов отличалась нестабильностью, а на рубеже 1988–1989 годов в Китае стало отчетливо проявляться углубление противоречий между консерваторами и либералами. В этих условиях студенческие волнения быстро переросли в широкомасштабную акцию гражданского неповиновения под лозунгами демократизации всех сфер общественной жизни и сохранения курса на либеральные реформы и становление рыночной экономики. Казалось, замысел Вашингтона просто обречен на успех. Но этого не случилось. Именно в Китае тщательно разработанный сценарий не оправдал себя. Хотя вначале события развивались в полном соответствии с ним – обособленные выступления прозападно настроенных групп интеллигенции быстро превратились в масштабные уличные протесты. Кульминационным моментом стала массовая акция на площади Тянь-Аньмэнь, ведущую роль в которой сыграла китайская молодежь, студенты пекинских вузов.

В чем же главная причина краха американских замыслов? Причиной этому послужило множество частных предпосылок, но все они в конечном итоге сводились к главному упущению вашингтонских стратегов: не в полной мере были учтены настроения основной массы населения, для которой лозунги расширения демократии, прав и свобод человека оказались неактуальными, малопонятными, и даже в некоторой степени ошеломляющими. В общественном сознании господствующее положение прочно занимали коммунистические установки, активно навязываемые властями на протяжении длительного периода. Пропаганда порою приобретала самые радикальные формы – достаточно вспомнить непритворный энтузиазм масс в период реализации политики «большого скачка», ожесточенную борьбу с космополитизмом и проявлениями западного стиля жизни во время «великой культурной революции». Как следствие, западные ценности преимущественно рассматривались как нечто чуждое, несвойственное социалистическому государству, а потому откровенно вредные, а выдвинутые лозунги нашли поддержку лишь у незначительной части либеральной интеллигенции. Недооценили американские аналитики и решимость властей силовыми методами разрешить кризис. Массовость выступлений, радикализм лозунгов и глобальный по своему масштабу охват поднятых проблем (речь уже шла не о преодолении трудностей, накопившихся за годы волюнтаристской экономической политики «великого кормчего», а о кардинальном пересмотре существующей политической и экономической системы общества) напугали даже самых последовательных «либералов во власти». Опасения дальнейшего неконтролируемого развития событий сыграло на руку сторонникам «жесткой линии» и обеспечило им хотя и временное, но вполне ощутимое усиление позиций радикалов-консерваторов в борьбе с умеренными элементами и либералами-реформаторами. После достаточно длительных колебаний политическое руководство страны приняло решение об использовании самых решительных мер, направленных на пресечение массовых беспорядков. В ночь с 3 на 4 июня 1989 года армейские части разогнали манифестацию на площади Тянь-Аньмэнь. Восточная Европа, СССР, далее везде… Надо отдать должное американцам: они быстро проанализировали допущенные ошибки и сделали соответствующие выводы. Стало очевидно: если политическое руководство готово действовать решительно, а население не поддерживает либералов-западников, всерьез рассчитывать на успех не приходиться. Поэтому дискредитация режима в глазах соотечественников и искусственное эмоциональное преувеличение существующих в обществе противоречий являются непосредственными предпосылками возникновения гражданского противостояния и неотъемлемым условием успешной реализации замыслов.

Такие исключительно благоприятные условия сложились в конце 80-х годов в странах Центральной и Юго-Восточной Европы. Перестройка, начавшая свой разрушительный разбег в 1986 году в СССР, оказала значительное влияние и на политическую ситуацию в странах социалистического лагеря. Правящие режимы в государствах – членах Организации Варшавского Договора оказались явно не готовыми к столь резкой трансформации политического курса как на международной арене, так и внутри страны. Если в Советском Союзе разрушительная деятельность реформаторов умело маскировалась декларативными лозунгами о разрядке международных отношений и воспринималась населением и номенклатурой (привыкшей, по меткому выражению, колебаться вместе с генеральным курсом партии) вполне адекватно замыслам их творцов, то в Восточной Европе слабость и нерешительность коммунистических правительств, по поводу и без повода оглядывавшихся на Москву, оказалась еще более очевидной. И когда это стало ясно всем – и непримиримым противникам коммунистического строя, и лояльным гражданам, – события приобрели столь стремительное и катастрофическое для социалистических режимов развитие, сдержать которое им оказалось уже не под силу. Чехословацкие события 1989 года, когда «коммунистам пришлось признать, что если начнется народное восстание, то они только проиграют», и тем самым публично расписаться в собственной беспомощности, стало точкой невозврата для всего региона. С этого момента главной задачей американских дирижеров стала очевидная необходимость направить «праведный народный гнев» в правильное (с точки зрения геополитических интересов США, разумеется) русло и не допустить дальнейшего нарастания хаоса и анархии. Спустя непродолжительное время подобный сценарий был опробован и на самом Советском Союзе. Причем американские аналитики смогли весьма точно просчитать, насколько далеко готово зайти советское руководство, разыгрывая заведомо проигрышную для себя партию. Вашингтону удалось не только вытеснить СССР из регионов, где советское влияние считалось традиционно сильным, но и существенно укрепить собственные позиции в ряде ключевых регионов, прежде всего, на Ближнем Востоке. И было бы большой ошибкой с умилением полагать, что президент Соединенных Штатов Дж. Буш-старший во имя каких-то высших идеалов и вопреки мнению американских законодателей настаивал на сохранении дружеских отношений с Горбачевым после вильнюсских и рижских событий. Просто американский президент оказался гораздо более дальновидным политиком, нежели лидеры республиканского большинства в сенате. В рассматриваемый период международная ситуация складывалась таким образом, что главной задачей для США в это период являлось успешное завершение военной операции в Персидском заливе, на которое без поддержки или хотя бы молчаливого согласия с советской стороны рассчитывать не приходилось. Пожертвовав малым, Буш-старший получил практически неограниченную поддержку Москвы в войне с Ираком. Этапом, ознаменовавшим начало новой эпохи в борьбе за передел сфер влияния в Европе, и, прежде всего, на постсоветском пространстве, в которой «бархатным революциям» отводилась роль важнейшего инструмента продвижения американского влияния, стали события в Югославии в 2000 году. Именно в Белграде впервые с момента деформации биполярной системы международных отношений, распада социалистического лагеря и исчезновения СССР с международной арены, Соединенные Штаты наглядно продемонстрировали всему миру исключительную эффективность революционных технологий в качественно новых условиях, потенциальную возможность непосредственного влияния на геополитическую ситуацию, как минимум, в региональном масштабе, путем манипулирования общественного мнения.

Подготовка и осуществление государственного переворота в Белграде происходила по отработанной и проверенной схеме. Тем не менее, югославские события представляют значительный интерес, поскольку являлись переходным этапом в развитии революционных технологий. Главное отличие югославской революции от аналогичных событий, имевших место в странах ЦВЕ на рубеже 90-х годов, заключается в том, что она произошла в качественно иных политических условиях, характеризующихся наличием в стране многопартийности, легальным иностранным присутствием и проведением альтернативных выборов.

Реализация сценария «управляемого кризиса», обеспечившая приход к власти проамериканской команды во главе с Коштуницей, стала важным этапом в развитии революционных технологий. Вместе с тем, югославскому сценарию были присущи как характерные черты, свойственные «бархатным революциям», так и целый ряд особенностей, обусловленных кардинальным отличием политической ситуации в Сербии в рассматриваемый период по сравнению с государствами ЦВЕ в конце 80-х годов. Поэтому события в Югославии следует считать новым этапом в реализации Вашингтоном концепции «непрямого воздействия», приведшим к возникновению аналогичных кризисов на постсоветском пространстве, которые получили название «цветных революций». Эффективность революционных технологий, опробованных на режиме Милошевича, продемонстрировала возможность их успешного использования и в странах Содружества Независимых Государств. А вскоре этому последовали убедительные доказательства – только за два с половиной года (конец 2003 – первая половина 2006 годов) в трех государствах – Грузии, Украине и Киргизии – реализация сценария «цветных революций» увенчалась успехом, а в ряде государств, в том числе и в Беларуси, оппозиционные силы предприняли попытки реализовать аналогичный сценарий, которые, к счастью для народов этих стран, окончились безрезультатно.

Вместе с тем, сегодня не следует недооценивать тот деструктивный потенциал, которые несут в себе эти «революции». Поэтому поиск методов противодействия американским планам установления на постсоветском пространстве марионеточных режимов, лояльных Западу, требует детального изучения механизма осуществления «цветных революций» и выявления предпосылок, способствующих тому, что незначительные на первый взгляд события в короткое время оказывают столь разрушительное воздействие на политические системы государств.

Предпосылки и закономерности переворотов
Несмотря на определенные особенности реализации ненасильственного сценария захвата государственной власти в Грузии, Украине и Киргизии, обусловленные спецификой отдельных регионов, анализ политической ситуации непосредственно накануне «революций» дает возможность определить характерные закономерности, свойственные каждой из названных стран. Что позволяет говорить не только о наличии единого координирующего центра, но и о существовании принципиально схожих предпосылок политического и экономического характера осуществления «цветных революций». Выявление общих факторов, предопределивших слабость режимов, нестабильность и неустойчивость политических систем, является задачей исключительной важности.

Очевидно, что успех «революций» в значительной степени стал возможен благодаря сочетанию целого ряда как политических, так и экономических факторов, оказавших столь негативное воздействие на систему государственного управления. Ряд из них является прямым следствием заимствования в период становления этих стран как суверенных государств западной экономической модели образца начала 80-х годов, без необходимого учета особенностей развития национальной экономики на переходном этапе. Более того, радикальные сторонники ультралиберального курса не принимали во внимание то обстоятельство, что к этому моменту в наиболее экономически развитых странах Западной Европы произошла существенная трансформация собственной экономической модели на основе оптимального сочетания рыночных механизмов и государственного регулирования экономического развития как необходимого условия стабильного и динамичного развития национальной экономики. Вместе с тем, следует отметить, что исключительную роль в дестабилизации социально-экономической ситуации в Грузии, Украине и Киргизии сыграли не столько объективные закономерности экономического развития, сколько существование крайне несправедливого механизма перераспределения доходов. Если исходить только из динамики основных макроэкономических показателей, то каждое из этих государств находилось в фазе экономического роста. Так, в 2003 году ВВП Грузии увеличился по сравнению с предыдущим годом на 11,1 %, в Киргизии в 2004 году – на 7,0 %, а в Украине в 2004 году – и вовсе на рекордных 12,1 %, что является наиболее высоким показателем среди стран Содружества за соответствующий период. Однако этот экономический рост, происходивший в условиях не первоначального накопления, а в стадии перераспределения капитала, практически не отразился на уровне социальной защищенности граждан. Наоборот, столь высокие экономические показатели зачастую достигались за счет снижения финансирования социальной сферы, и как следствие, увеличения безработицы, значительного снижения реальных доходов и уровня жизни наименее социально защищенных слоев населения, непропорционального распределения доходов, что вело к недопустимой имущественной дифференциации населения и формированию олигархической элиты. Все это способствовало нарастанию протестных настроений в обществе, однако, до определенного момента этот протестный потенциал носил скрытый характер и не оказывал серьезного влияния на трансформацию правящих элит.

Оценивая состояние социальной сферы в Грузии, Украине и Киргизии, не следует упускать из виду одно немаловажное обстоятельство. Становление системы рыночных отношений и первоначальное накопление капитала происходили здесь, прежде всего, за счет массовой приватизации государственного имущества в первой половине 90-х годов. Обвальная приватизация и несовершенство законодательной базы создавали труднопреодолимые препятствия для формирования цивилизованной рыночной экономики (хотя все преобразования происходили под лозунгами перехода от социалистических методов хозяйствования к рыночным отношениям), но зато стала неиссякаемым источником обогащения представителей правящих элит, подавляющее большинство которых являлись выходцами из советской партийной и государственной номенклатуры.

В дальнейшем во второй половине 90-х годов, когда этап первоначального накопления капитала плавно трансформировался в период перераспределения ресурсов, характерным отличием которого стало дальнейшее обострение конкурентной борьбы за передел сфер влияния, ситуация нисколько не улучшилась. Наоборот. Занятие должностей в государственном аппарате стало определяющим фактором, позволяющим контролировать и перенаправлять финансовые потоки внутри государства, а в некоторых случаях – и за его пределами. С другой стороны, перспективы карьерного роста и укрепления политического влияния неукоснительно требовали колоссальной финансовой поддержки со стороны различных бизнес-группировок. Поддержки, разумеется, не бескорыстной, а в обмен на лоббирование интересов крупного бизнеса во властных структурах. Это неизбежно приводило к сращиванию чиновничьей бюрократии с олигархическим капиталом. В ряде стран, прежде всего в Киргизии и других центрально-азиатских государствах, корпоративные интересы смыкались либо, наоборот, приходили в противоречие с традиционными клановыми интересами, влияние которых на политический курс государства зачастую оказывалось определяющим. И тот и другой варианты развития отношений между ними приводили к острейшей борьбе между различными группировками внутри самой правящей элиты. Все это способствовало исключительной коррумпированности государственного аппарата, масштабы которой превысили все мыслимые пределы и становились источником недовольства в обществе. Именно коррумпированность и некомпетентность правящей элиты позволили оппозиционным силам превратить лозунг борьбы с коррупцией в один из главных столпов идейной платформы «революций» – лозунг, по справедливому замечанию, столь же декларативный, однако обеспечивающий на первоначальном этапе определенный кредит общественного доверия. Среди важнейших политических факторов, свойственных абсолютно всем рассматриваемым странам, следует назвать делигитимизацию выборов как политического института, обеспечивающего демократическую смену правящих режимов и являющегося главным инструментом их легитимации. Осуществление «революций» непосредственно после проведения голосования – важная составляющая американского сценария, хотя сами по себе «цветные революции» представляются кампаниями, начатыми задолго до дня голосования.
Это определяется, по крайней мере, двумя причинами. Во-первых, заявления о массовых фальсификациях итогов парламентских или президентских выборов становятся удобным предлогом для начала нового активного, уличного этапа в широкой кампании гражданского неповиновения и катализатором общественного недовольства. Во-вторых, именно механизм избирательной кампании, присущий этим государствам, со свойственной ей острой конъюнктурной борьбой, обеспечивает внешнюю легитимность «революции».

Скажи мне, кто твой президент…
Как отмечают многие аналитики, немаловажным аспектом всех «цветных революций» являлось то, что они были реализованы в тот период, когда все отстраненные от власти лидеры государств и без того были близки к завершению в соответствии с национальным законодательством своих полномочий, поскольку в отсутствие данного обстоятельства подобный сценарий смены власти приобретает черты откровенного захвата власти, несоизмеримого даже с минимальными стандартами легитимности. Именно в этот период наблюдается и наибольшая поляризация интересов у различных групп внутри правящей элиты. Даже не требуется детального изучения различных аспектов трансформации политических систем в государствах Содружества, чтобы отметить весьма недвусмысленную тенденцию – после распада Союза ССР основу новой постсоветской бюрократии составили советские аппаратчики, а после «цветных революций» среди пришедших к власти в Грузии, Украине и Киргизии оказалось немало представителей прежнего политического руководства и бизнес-элиты. Такая «преемственность» приводит к исчезновению у многих представителей правящего режима мотивации к решительным действиям по пресечению антигосударственных выступлений. Что, впрочем, легко объяснимо – до тех пор пока они могут рассчитывать на то, что и при новой власти они смогут сохранить свое влияние и реально претендовать на занятие высших государственных должностей, едва ли кто из них отважиться в столь неопределенной ситуации пойти на крайние меры, тем самым не только для себя сужая пространство для маневра, но и при неблагоприятном развитии событий рискуя сполна заплатить «по старым счетам», благо сомнительных моментов в их прежней служебной карьере с лихвой хватит не на один том материалов уголовного дела. Такое сочетание сугубо прагматичных политических и морально-психологических моментов, а также личных корыстных интересов во многом предопределило настроение правящей элиты, чем и объясняется нерешительность, а порою и открытый переход государственных служащих, в том числе высокопоставленных должностных лиц Грузии, Киргизии и, особенно, Украины на сторону оппозиции во время «революций».

Для более полного понимания механизма «цветных революций» рассмотрим закономерности очередности осуществления этих «революций». В самом деле, такая последовательность кажется абсолютно нелогичной: и Эдуард Шеварднадзе, и Леонид Кучма, и Акай Акаев считались, и небезосновательно, наиболее лояльными по отношению к Соединенным Штатам лидерами среди всех глав государств Содружества. Однако именно Грузия, Украина и Киргизия стали первыми постсоветскими государствами, на которых и был опробован сценарий «цветных революций».

Детальное изучение ситуации накануне осуществления «революций» позволяет выявить ряд характерных особенностей функционирования и эволюции политических систем в каждой из этих стран, которые, несмотря на кажущуюся их противоречивость и разрозненность, органически дополняют экономические и политически факторы, рассмотренные выше. Важнейшая особенность состоит в том, что и в Грузии, и на Украине, и в Киргизии к моменту осуществления «революций» срок полномочий лидеров этих государств подходил к концу. Это, в свою очередь, вызывало определенную тревогу в администрации Белого дома по поводу преемственности политического курса, прежде всего – сохранения прозападного, проамериканского вектора внешней политики. И такие опасения не кажутся излишне преувеличенными – достаточно вспомнить, что, к примеру, в Грузии за весь период ее независимости смена власти ни разу не была осуществлена легальным путем: и Звиад Гамсахурдиа, и Эдуард Шеварднадзе пришли к власти в результате государственных переворотов. Поэтому, учитывая нестабильность в этих странах и очевидную поляризацию общественного мнения, гарантировать необходимую преемственность политического курса в случае смены правящего режима в соответствии с демократическими стандартами – то есть путем выборов – было весьма затруднительно. С другой стороны, именно в этот период наблюдается и рост общественного недовольства экономической, и, в особенности, социальной политикой властей. Накопившийся в течение прошедших лет скрытый протестный потенциал как ответная реакция со стороны граждан на несправедливое распределение материальных ресурсов во многом определял электоральное поведение избирателей (причем, это влияние в той или иной мере проявлялось в отношении сторонников различных политических сил) и мог оказать решающее влияние на результаты голосования.
Данное обстоятельство также значительно уменьшало шансы представителей правящей элиты сохранить статус-кво в случае проведения свободных и справедливых выборов. Поэтому, следует признать, что у администрации Буша не оставалось иного выхода, кроме как обеспечить замену окончательно скомпрометировавшего руководства. Акцент был сделан на психологическую сторону избирательной кампании: западные специалисты приложили максимум усилий, чтобы в общественном сознании четко сформировался образ «новой» политической силы, способной реально претендовать на власть, с которой подавляющая часть населения связывала надежды на улучшение ситуации в стране. Это позволяет говорить о том, что используемым политтехнологиям было присуще ярко выраженное информационное манипулирование сознанием масс. Достижение подобного результата во многом обеспечивается колоссальным внешним присутствием. В самом деле, и в Грузии, и в Украине, и в Киргизии действовали западные информационные и ресурсные центры, причем эта деятельность осуществлялась с ведома и при полном попустительстве (если не сказать – при поддержке) официальных властей. В этих условиях официальные средства массовой информации практически лишались возможности оказывать сколько-нибудь действенное влияние на настроения людей, а отсутствие устойчивой идеологии государства, которая могла стать главным интегрирующим фактором, предопределило исключительную уязвимость общественного сознания перед навязыванием западных стереотипов.

Утрата контроля над потоками информации вследствие абсолютного господства западных масс-медиа в информационном пространстве государства предопределило поражение властей в борьбе за настроения избирателей. Неправительственные организации, действуя активно и наступательно, не только сыграли значимую роль в мобилизации противников действующей власти под лозунгами «революции», но и оказали парализующее воздействие на волю высшего политического руководства страны. Таким образом, сколь парадоксальным это бы ни выглядело на первый взгляд, именно проамериканский вектор правящей элиты сыграл решающую роль в революционных событиях.

И все же, если исходить только из анализа особенностей развития внутриполитической ситуации накануне выборов, остается не до конца понятным, зачем Вашингтону потребовалось пойти на столь неприкрытое и бесцеремонное вмешательство во внутренние дела суверенных и формально независимых государств, если и без такого вмешательства политические силы, пришедшие к власти по результатам выборов (это прежде всего касается Украины, где В. Януковича и В. Ющенко рассматривали как политиков, соответственно, «пророссийской» и «прозападной» ориентации), едва ли пошли бы на радикальное изменение внешнеполитического курса. Конечно, определенные коррективы в пользу усиления российского вектора, несомненно, имели бы место, однако не существовало объективных предпосылок полагать, что политика Тбилиси, Киева или Бишкека подверглась бы кардинальному пересмотру, равно как и не приходилось рассчитывать, что эти государства способны стать «локомотивами интеграции» на постсоветском пространстве. Поэтому, как может показаться, у Соединенных Штатов не было объективной необходимости идти на столь радикальные меры. И, тем не менее, Вашингтон пошел на них, причем абсолютно не учитывая мнения общественности, прежде всего, в государствах Содружества. Очевидно, что для таких действий имелись достаточно весомые основания. И связаны эти основания в первую очередь с кардинальной трансформацией геополитической парадигмы на евразийском пространстве, в том числе в стратегически важных восточноевропейском, закавказском и центрально-азиатском регионах. Все дело в выгодном положении?
Хочется более подробно остановиться на той роли, которая отводилась Грузии, Украине и Киргизии в планах американской администрации. Очевидно, что сами по себе эти государства в силу их незначительного военного и экономического потенциала не могли являться объектом столь пристального внимания со стороны Соединенных Штатов. Основная причина заключается в их выгодном географическом (геополитическом, геоэкономическом и военно-стратегическом) положении, а также их влиянием на интеграционные (вернее, дезинтеграционные) процессы в рамках Содружества. С точки зрения интересов США, Грузия представляется исключительно важной транзитной территорией для транспортировки каспийской нефти в Турцию, страны Европы и США. Фактически Грузия рассматривалась американским руководством не иначе как стратегически важный участок нефтепровода Баку – Тбилиси – Джейхан. Именно этот энергетический «проект века» в каспийском регионе должен был стать альтернативой не только российским нефтегазотранспортным коммуникациям, но и еще одному совместному детищу – нефтепроводу Каспийского трубопроводного консорциума, который также проходит по территории России. С вводом в эксплуатацию нефтепровода Баку – Тбилиси – Джейхан у Запада появилась реальная возможность перенаправить основные пути транспортировки каспийской нефти в обход России. Исключительное значение этому обстоятельству придается по двум причинам: введение в эксплуатацию нефтепровода, проектная мощность которого составляет 50 млн. тонн нефти в год, позволяет Соединенным Штатам и их союзникам достигнуть определенной диверсификации рисков, связанных с поставками энергоносителей из нестабильных регионов. Для Азербайджана и Грузии строительство нефтепровода также имело весьма важное политическое значение – появлялась возможность прямой поставки основной массы добываемой каспийской нефти потребителям без посредников, каковым выступала Российская Федерация, к транспортным услугам которой приходилось прибегать ранее. Введение в строй нефтепровода Баку – Тбилиси – Джейхан позволяло этим государствам декларировать экономическую, а, соответственно, и политическую независимость от России и начать претворять в жизнь политический курс, весьма далекий от интересов Москвы в регионе Каспия и в Закавказье.
Аналогичные прагматичные интересы лежали и в основе киевской «оранжевой революции». Украина, через которую ежегодно прокачивается свыше 70 процентов объемов российского природного газа, поступающего на рынки стран ЕС, является важнейшим энергетическим коридором, от функционирования которого напрямую зависит регулярность и своевременность поставок российских энергоносителей в Европу. Естественно, такое положение дает любому украинскому правительству действенный инструмент давления на Кремль. Стремление превратить любой кризис в российско-украинских отношениях в конфликт России с Европейским Союзом, заложниками которого неминуемо становятся европейские потребители российских энергоресурсов, давно стало излюбленным приемом украинских властей. Не менее важными представляются также геополитические и военно-стратегические последствия «цветных революций». Хотя американское военное присутствие в той или иной мере наблюдалось и в Грузии, и на Украине, и в Киргизии и до «революций», однако после смены режимов оно начинает весьма динамично наращиваться.
Американские военные базы в Ханабаде (Узбекистан) и Манасе (Киргизия) стали крупнейшими в Центральной Азии, и сегодня являются не только плацдармом для ведения боевых действий в Афганистане, но и символом ослабления влияния России в этом регионе. Ухудшается военно-стратегическое положение России в Закавказье и акватории Черного моря. Две страны – Грузия и Украина – недвусмысленно заявили о своих евроатлантических устремлениях. И хотя для их немедленной интеграции в Североатлантический альянс существуют практически неразрешимые в краткосрочной перспективе проблемы (неурегулированные грузино-осетинский и грузино-абхазский конфликты, наличие на их территории иностранных баз – Батуми и Ахалкалаки в Грузии, Черноморского флота – в Украине, да и неготовность большинства европейских стран – членов НАТО, в отличие от США, принять их в ряды альянса), однако сотрудничество этих государств с институтами НАТО развивается весьма динамично и в перспективе может представлять серьезную угрозу интересам Российской Федерации.

Под прицелом – Содружество
Велико и политическое значение «цветных революций» как дестабилизирующего фактора в масштабе Содружества. Обращает на себя внимание настойчивое стремление Вашингтона использовать страны «победившей демократии» в качестве плацдармов для распространения американского влияния на сопредельные государства: Грузии – по отношению к Армении и Азербайджану, Киргизии – по отношению к Узбекистану и Таджикистану, Украины – по отношению к Беларуси. Правильность данного тезиса подтверждается и тем, что в двух из вышеперечисленных государств – Узбекистане и Беларуси – местные оппозиционные силы при самой непосредственной поддержке из-за рубежа попытались, хотя и безуспешно, повторить аналогичный «оранжевый» сценарий.
Все эти факты наглядно демонстрируют кризис интеграции стран Содружества. Вместе с тем, они отражают и стремление внешних сил к политической изоляции России, которая в последние годы предпринимает определенные попытки восстановить свое влияние на постсоветском пространстве. Одним из направлений такой деструктивной деятельности стали попытки реализации центробежной по отношению к России интеграционной модели – ГУУАМа, объединения, априори не способного в полной мере обеспечить экономические интересы входящих в него государств, и возрождение идеи Балтийско-Черноморского коридора, который выступает ни чем иным, как санитарным кордоном, призванным отделить Российскую Федерацию от Европейского Союза, стать экономическим, таможенным, инвестиционным и политическим барьером.

Анализ политической ситуации накануне «цветных революций» и механизма их осуществления позволяет выделить ряд критериев, свидетельствующих о закономерности выбора государств и реалистичности реализации подобного сценария, которыми, несомненно, руководствовались и американские аналитики:
– стратегическое значение государства, его географическое (геополитическое, геоэкономическое и военно-стратегическое положение);
– проведение парламентской или, что более предпочтительно, президентской избирательной кампании;
– стабильность политической системы государства и эффективность системы государственного управления;
– социально-экономическая ситуация в государстве;
– существование сильной организованной оппозиции, наличие четких и конкретных планов мобилизации протестного потенциала и делигитимизации выборов;
– уровень иностранного информационного присутствия.
Такая градация критериев хотя и является несколько условной, однако позволяет выявить основные закономерности реализации сценария «цветных революций» в государствах Содружества. Хотя, как упоминалось выше, социально-экономические аспекты развития государства являются первостепенными в обеспечении стабильности в обществе, вместе с тем данный критерий занимает главенствующее место. Наряду с макроэкономическими показателями важное значение приобретает и то, насколько экономическая ситуация в конкретном государстве отличается от уровня развития сопредельных государств, а также результаты параллельного сравнения уровня социально-экономического развития группы государств с различными политическими режимами, моделями экономического развития и степенью государственного регулирования экономики. Поэтому, хотя социально-экономическая ситуация в Грузии, Украине и Киргизии представлялась крайне тяжелой, она не столь разительно отличалась от состояния социальной сферы в большинстве государств региона, а потому не могла являться доминирующей предпосылкой успеха «революций». И это служит еще одним доказательством того, что «цветные революции» – явление отнюдь не стихийное, где подрывная иностранная деятельность приобретает большее значение, чем даже имеющее в действительности место недовольство населения проводимым социально-экономическим курсом государства.

Исходя из указанных особенностей, вносились определенные изменения в базовый сценарий «революции», корректировалась «уличная» стратегия оппозиционных сил. Визитной карточкой революционных событий в Грузии, Украине и Киргизии стал лозунг борьбы с коррумпированной правящей элитой. Казалось, что сценарий «цветных революций» разрабатывался под конкретные государства и режимы. Однако дальнейшие события на постсоветском пространстве показали, насколько велики адаптивные возможности революционных технологий. Поэтому крайне важным представляется ответить на вопрос: существует ли возможность реализации сценария «цветных революций» по образцу грузинской «розовой», украинской «оранжевой» и киргизской «тюльпановой» «революций» в других государствах Содружества? Анализ предпосылок реализации подобных сценариев позволяет определить эффективные меры противодействия «управляемым кризисам».

Помимо классических «цветных революций» в Грузии, Украине и Киргизии, за последние 2 года на пространстве Содружества имели место как минимум две попытки повторить аналогичный сценарий. Речь идет, прежде всего, о событиях в Узбекистане и Беларуси. И хотя эти события разительно отличаются друг от друга, более детальный анализ позволяет выявить как определенные схожие черты подготовки сценария захвата государственной власти, так и кардинальные отличия от произошедших ранее «цветных революций». Это позволяет говорить о качественно новом этапе в развитии и совершенствовании механизма реализации сценария «цветных революций», когда акцент делается на максимальном использовании адаптивных возможностей «революционных» политтехнологий применительно к реалиям конкретного государства.

События в Узбекистане в комментариях специалистов-политологов до настоящего момента не получили однозначной оценки. С одной стороны, кровавые события в Андижане имеют весьма мало общего с внешне ненасильственным сценарием смены власти в Тбилиси, Киеве и Бишкеке. Это позволяет расценивать андижанские события не более как «экстремистские выступления исламистов, в которых не видно того, что это якобы революция». В пользу этой версии говорит и ряд фактов: в момент массовых выступлениях в Узбекистане не проводилось избирательной кампании, срок полномочий президента республики И. Каримова был далек от завершения, выступления носили откровенно экстремистский характер. Не следует недооценивать и исламский фактор: главной движущей силой вооруженных выступлений являлись действующие на территории Узбекистана экстремистские группировки «Хизб-ут-Тахрир» и «Исламское движение Узбекистана» (которое в настоящее время известно под названием «Исламская партия Туркестана»), внесенные, в частности, в Российской Федерации в список террористических организаций. Это обстоятельство, казалось бы, подтверждает отсутствие непосредственной причинно-следственной связи между андижанскими событиями и «цветными революциями» – едва ли можно предположить возможность координации действий между фундаменталистскими исламистскими движениями и радикальными праволиберальными силами.
И все же некоторые факты указывают на то, что события в Андижане не являются типичным примером деятельности экстремистских группировок, свойственным, например, Дагестану, Северной Осетии, Ингушетии и Кабардино-Балкарии. Существует ряд факторов, роль и значение которых представляются определяющими в андижанских событиях. К таким факторам относится, прежде всего, стратегическое значение региона – Андижан является административным центром Ферганской долины, среди населения которой недовольство социальным положением проявляется в наибольшей степени, а популярность различных радикальных религиозных и националистических течений достаточно велика. Это обстоятельство учитывалось еще в период нахождения Узбекистана в составе Союза ССР с точки зрения опасности возникновения межконфессиональной и межнациональной розни. Помимо этого, в силу географического положения и политического значения Андижана, переход города под контроль антиправительственных сил способен повлечь утрату контроля со стороны центральных властей над всем регионом Ферганской долины, что, несомненно, может оказать крайне дестабилизирующее влияние на ситуацию в государстве в целом. Очевидно, что столь односторонний подход к рассматриваемым событиям, какой наблюдается в большинстве оценок произошедших событий, не может быть признан полностью соответствующим действительности. Вероятнее всего, события в Узбекистане следует расценивать как попытку различных политических сил (от радикальных исламистов до не менее радикальных правых либералов) использовать в своих интересах обострение ситуации в Ферганской долине.
Решительные действия руководства Узбекистана, использовавшего вооруженные силы для подавления массовых беспорядков в Андижане, обозначили не только успех в борьбе с исламистами в данном регионе, но и нанесли сокрушительный удар по сторонникам реализации в стране революционного сценария. Болезненная реакция на андижанские события со стороны прозападно настроенных политиков также является доказательством того, какие надежды возлагались на «революцию» в Узбекистане.
Однако, как показало дальнейшее развитие ситуации в Узбекистане шаблонные приемы «революционных» политтехнологий продемонстрировали свою несостоятельность. Одной из главных причин провала «революционного» сценария стала явная недооценка ее организаторами решительности высшего руководства государства и лично президента Каримова. Следует отметить, что в андижанских событиях отчетливо прослеживаются определенные аналогии с киргизской «тюльпановой» революцией: в обоих случаях массовые выступления оппозиции начинались не в столицах, а на периферии – в регионах, имеющих стратегическое значение. Успех киргизской «революции» вполне обоснованно предопределил стремление оппозиционных сил в Узбекистане придерживаться подобной тактики. И не вызывает сомнения, что окажись узбекское руководство столь же недальновидным, как киргизское правительство, а президент Ислам Каримов продемонстрировал бы такую же нерешительность, как в свое время Акай Акаев, то Узбекистан пополнил бы список стран «победившей демократии».

Характерным отличием, позволяющим прояснить истинную сущность андижанских событий, представляется пересмотр Ташкентом внешнеполитических приоритетов и узбекско-американских отношений в частности. Сразу же после событий в Ферганской долине и последовавшей за ними весьма резкой (и абсолютно нелогичной, если предположить, что речь идет лишь о выступлениях исламистов) реакции Запада, наметилось очевидное охлаждение отношений между Ташкентом и Брюсселем и Вашингтоном. Причем настолько заметное, что скрыть его обтекаемыми формулировками заявлений сторон, свойственными дипломатической риторике, уже не представлялось возможным. Символом кризиса в узбекско-американских отношениях, на котором акцентировали внимание многие СМИ, стало требование узбекской стороны по отношению к США определиться со сроками американского военного присутствия в стране, и, прежде всего, о судьбе американской военной базы в Ханабаде. Однако это является лишь видимой стороной разногласий. Реальным и наиболее весомым ответом властей на события в Андижане и последовавшую за ними неадекватную реакцию Запада, стало свертывание сотрудничества с рядом европейских институтов, традиционно придерживающихся практики двойных стандартов, а также меры, направленные на сокращения иностранного информационного и ресурсного присутствия в стране. Это также является доказательством, хотя и косвенным, того, что Соединенные Штаты и Европейский Союз оказались непосредственно вовлечены в андижанские события. Во всяком случае, определенная корректировка взаимоотношений Ташкента с Вашингтоном и Брюсселем свидетельствует о том, что у руководства Узбекистана имелись веские основания полагать именно так.
Помимо переоценки значения западного вектора в своей внешнеполитической деятельности, после андижанских событий подвергаются пересмотру взгляды узбекского руководства относительно роли и места Узбекистана в интеграционных процессах на пространстве Содружества. Констатация Ислама Каримовым того обстоятельства, что «СНГ могло бы оказывать влияние на те или иные события на постсоветском пространстве, но такого ни разу не случалось», подтверждает то, что руководство страны, несомненно, расценило события в Андижане как логическое продолжение попыток осуществления «цветных революций» на постсоветском пространстве.

Очевидно, что в Ташкенте сделали надлежащие выводы из трагических событий и приняли соответствующие меры не только с целью не допустить их повторения, но и ликвидировать сами предпосылки их возникновения. Такое понимание было подкреплено рядом практических шагов во внешнеполитической сфере, и, прежде всего, выходом Узбекистана из состава антироссийского ГУУАМа и присоединением к ЕврАзЭС. О том, насколько правильным и своевременным является данное решение, свидетельствует и негативная реакция на это событие со стороны Запада, всегда болезненно воспринимающего успешную реализацию интеграционных моделей на постсоветском пространстве. И все же, одним из важнейших итогов событий в Андижане стала морально-психологическая победа сторонников интеграции государств Содружества. Как бы там ни было, общественное мнение в большинстве стран СНГ воспринимало события в Узбекистане как попытку осуществить очередную «революцию» и решительное подавление массовых выступлений было расценено именно как поражение прозападных сил. Поэтому не будет преувеличением сказать, что именно правительство Узбекистана показало пример успешной борьбы с инспирируемыми извне попытками государственных переворотов.

Украина – в тревожном ожидании
События осени 2004 года на Украине заслуживают, чтобы им уделили большее внимание. Тем более, что и сегодня, и в ближайшей перспективе, политическая ситуация именно на Украине будет оставаться в центре внимания всех стран Содружества. Сценарий украинской «оранжевой» революции по сравнению с аналогичными событиями в Грузии и Киргизии отличался некоторыми, на первый взгляд, малозначительными моментами, которые, однако, в действительности оказали существенное влияние на дальнейшее развитие ситуации в стране. Во-первых, политическая система Украины выглядела (во всяком случае, в сравнении с Грузией и Киргизией) значительно более стабильной, и на протяжении длительного времени демонстрировала неплохие адаптивные возможности, позволявшие сдерживать нарастающие деструктивные процессы в правовых и институциональных границах. Во-вторых, нельзя не учитывать роль и значение Украины как второго после России государства в восточноевропейском регионе, ее политического и экономического потенциала. К тому же, геополитическое положение страны на протяжении всего постсоветского периода оставалось весомым козырем украинского руководства в отношениях с восточным соседом. Вряд ли можно отрицать тот факт, что окончательная «потеря» Украины оказалась бы для России гораздо более существенной, нежели потеря Киргизии и даже Грузии. Интересна и предыстория украинских событий осени 2004 года, которая изобилует пусть и не всегда очевидными, но оттого не менее драматическими и интересными с точки зрения политологического анализа, эпизодами борьбы за власть между различными конкурирующими политическими группировками. Да и нынешняя ситуация на Украине в контексте реконфигурации властных элит представляет собой разительный контраст по сравнению с другими странами «победившей демократии».

Отправной точкой начала эволюционных процессов для украинского режима вполне обоснованно можно считать президентские выборы 1999 года. К этому времени в стране стало очевидным, что реальные принципы механизма осуществления президентом властных полномочий не нашли соответствующего отражения на конституционно-правовом уровне. Практика «делегирования» (шаг, естественно, отнюдь не добровольный, а сугубо вынужденный) президентом части полномочий премьер-министру накануне очередной избирательной кампании с целью консолидации вокруг действующего главы государства, баллотирующегося на второй срок, всех центристских сил таила в себе потенциальную опасность дестабилизации политической системы. Поскольку несмотря на кажущийся консенсус президента и премьер-министра, между ними зачастую существовали принципиальные расхождения во взглядах, получение части властного ресурса премьер-министром создавало у последнего соблазн использовать этот ресурс против действующего президента. Естественно, в том случае, если премьер-министр являлся лишь номинальным руководителем кабинета министров, эта проблема во многом утрачивала свою актуальность. «Технический» премьер даже получив в свое распоряжение часть властных прерогатив, едва ли мог всерьез претендовать на президентское кресло. Однако к выборам 1999 года ситуация на Украине кардинально изменилась, что сделало реализацию подобного политического трюка с временным перераспределением полномочий в связке «президент – премьер-министр» трудноосуществимой. В 1999 году пост председателя кабинета министров занимал Виктор Ющенко – политик, обладающий изрядной долей харизмы, и которого уж никак нельзя было назвать сугубо «техническим» премьером. Фактически с первых дней своего руководства украинским правительством В. Ющенко не скрывал своих президентских амбиций. Нельзя игнорировать и тот факт, что в состав правительства Ющенко на тот момент входили также П. Лазаренко и Юлия Тимошенко. Все это создавало для Л. Кучмы крайне затруднительную ситуацию – фактически на тот момент встал вопрос о сохранении действующим президентом своих полномочий еще на один срок. И хотя ему на выборах в 1999 году удалось предотвратить развитие событий по наиболее неблагоприятному сценарию, произошло очевидное укрепление позиций В. Ющенко как тогда еще неформального лидера правой оппозиции. Естественно, что в сложившейся ситуации дальнейшее мирное сосуществование президента – центриста на словах – и откровенно составляющего ему оппозицию премьер-министра стало невозможным. Сегодня трудно сказать, насколько кадровые решения Л. Кучмы в тот период позволили отсрочить реализацию сценария «цветной революции». Скорее всего, заслуга главы государства в этом была не так уж велика. Просто на тот момент объективно еще не существовало необходимых предпосылок для использования оппонентами режима протестного потенциала для захвата власти. К тому же, режим Л. Кучмы по-видимому в тот период полностью удовлетворял Вашингтон. Очевидно одно: сделав Виктора Ющенко накануне президентской кампании реально вторым лицом в государстве, а потом после выборов отправив всю команду во главе с ним в отставку, Л. Кучма этим шагом невольно способствовал консолидации трех наиболее харизматичных и решительно настроенных оппонентов – В. Ющенко, Ю. Тимошенко и П. Лазаренко. Как и следовало ожидать, результат не заставил себя долго ждать. На очередных парламентских выборах, состоявшихся в 2002 году, блоку «Наша Украина», возглавляемому Виктором Ющенко, удалось добиться внушительного успеха. Позиции сторонников правой оппозиции в Верховной Раде значительно упрочились. По мнению большинства политологов, В. Ющенко впервые в постсоветской истории страны удалось сформировать устойчивую, популярную и респектабельную правоцентристскую коалицию. Однако последствия этого электорального успеха «Нашей Украины» в действительности оказались гораздо серьезнее и не ограничились лишь формированием в сознании значительной части граждан позитивного образа правых. Под ударом оказался главный принцип все политической платформы Л. Кучмы – в период избирательной кампании делать ставку на голоса избирателей Восточной Украины – априори пророссийский, в значительной степени левый электорат, - а затем негласно дистанцироваться от прежних обещаний, сделанных в духе интеграционной риторики. Такой прием позволял президенту накануне выборов заручиться поддержкой как избирателей восточных регионов, видевших в действующем главе государства наиболее приемлемого для себя кандидата из числа «проходных», так и западноукраинских националистов. Лидеры последних хотя и опирались на солидную поддержку западных ресурсных центров, однако, не имея в своих рядах признанного лидера, имеющего реальные шансы в борьбе за президентский пост, панически боялись прихода к власти прогрессивных сил и в большинстве своем также вынужденно поддерживали действующий режим.

Очевидно, что подобный сценарий власти планировали повторить и на президентских выборах 2004 года. Однако его успешная реализация требовала соблюдения, по меньшей мере, двух непременных условий. Во-первых, представить избирателям в качестве преемника Л. Кучмы сколько-нибудь популярного в народе кандидата, не замешанного в коррупционных скандалах и тесных связях с процветающей на Украине теневой экономикой. Во-вторых – не допустить появления в лагере правых сильного и харизматичного лидера, при этом обладающего информацией о реальной расстановке противоборствующих политических сил и стоящего за ними бизнеса, способного обратить очевидные пороки правящего режима в свою пользу. Победа Кучмы на выборах позволила команде президента поверить в достижимость подобного результата. Однако ближайшие события наглядно продемонстрировали всю иллюзорность подобных расчетов. Успех «Нашей Украины» на парламентских выборах 2002 года обнажил до основания всю сущность проводимой официальным Киевом политики, в которой при любом раскладе все издержки борьбы группировок за власть нес украинский народ. Парадоксально, но на фоне двуличной и коррумпированной правящей элиты, позиция руководителей «Нашей Украины», открыто заявивших о неизменности своих принципиальных установок на скорейшую интеграцию страны в политические, экономические и военные структуры Запада, и столь же откровенно дистанцировавшихся от России, воспринималась как образец политкорректности и добропорядочности, насколько это возможно в условиях ожесточенной борьбы за власть. К тому же не стоит забывать еще о двух аспектах, оказавших значительное, неблагоприятное для правящего режима, воздействие на развитие политической ситуации в стране: внутреннем – обозначилось нарастание антагонизма между электоратом и поддерживающей Л. Кучму бизнес-элитой восточноукраинских регионов, ранее выступавших в качестве надежной опоры режима, и внешнем – впечатляющий успех «Нашей Украины» стал недвусмысленным сигналом Западу, что в стране появилась новая влиятельная политическая сила, которая в случае прихода к власти сможет лучше обеспечить интересы Вашингтона, нежели нынешний коррумпированный и утративший кредит народного доверии правящий режим. И когда к началу 2004 года это стало понятно всем участникам политического процесса, процесс размывания существующих механизмов распределения властных полномочий и согласования интересов приобрел необратимый характер.

В результате на смену предыдущей конфигурации политической системы, где распределение полномочий осуществлялось главным образом между президентом, опиравшимся на консолидированную поддержку электората и бизнеса Восточной Украины, и лидерами правоцентристской оппозиции, и в которой президент имел заведомо доминирующее положение, пришла принципиально новая расстановка сил. Консолидация правоцентристской оппозиции, еще более укрепившей свои позиции в западных регионах страны, происходила на фоне усиливающихся дезинтеграционных процессов на восточном полюсе, где интересы простых граждан, лояльных режиму представителей крупного бизнеса и, наконец, киевской бюрократии все чаще приходили в противоречие друг другу. В итоге, в начале 2004 года среди всех потенциальных кандидатов, представлявших интересы ведущих игроков на политическом поле Украины, наиболее предпочтительными выглядели шансы именно Виктора Ющенко. Ответом близких к действующему президенту кругов, почувствовавших нависшую угрозу утраты президентского ресурса власти, стал запуск механизма конституционной реформы, истинная цель которой заключалась в максимальном ограничении полномочий нового «чужого» президента. И по свойственной для Украины традиции, в разворачивающейся политической авантюре для обеспечения своих интересов и правящий режим, и его оппоненты, решили пожертвовать «малым» - мнением украинского народа и интересами государства.
Тем не менее, с реализацией механизма конституционной реформы не все так просто, как это может показаться на первый взгляд. Хотя проект внесения изменений и дополнений в конституцию был одобрен в первом чтении еще в июне 2004 года, дальнейшая его судьба оказалась под вопросом. Укрепление позиций В. Ющенко и «Нашей Украины» во многом способствовало консолидации пропрезидентских сил вокруг очевидного преемника Л. Кучмы – действующего премьер-министра Виктора Януковича. Как результат, те силы, которые в начале 2004 года за безусловное перераспределение полномочий в пользу парламента, осенью того же года они же приостановили реформирование политической системы страны. На этот раз такое развитие событий устраивало обе противоборствующие стороны: В. Янукович отнюдь не испытывал большого желания поступиться своими потенциальными президентскими полномочиями, а В. Ющенко также вполне обоснованно полагал заполучить всю полноту власти в случае своей победы.
Таким образом, истоки украинской «оранжевой» революции обнаруживаются задолго до событий осени 2004 года. Не останавливаясь на причинах слабости правящего режима, дезинтеграции и бездействия высшего руководства страны в самый ответственный момент, и роли социального фактора в реализации революционного сценария, место и значение которых было подробно проанализировано в предыдущих главах, остается только более полно раскрыть отдельные политические и юридические аспекты проблемы баланса полномочий между исполнительной и законодательной ветвями власти. Острейший кризис, возникший в результате непризнания оппозицией результатов второго тура президентских выборов, ставший отправной точкой активного этапа в реализации сценария «оранжевой» революции, заставил Верховную Раду принять пакет законопроектов о назначении третьего (не предусмотренного украинским избирательным законодательством!) тура выборов и немедленной реализации принятого ранее парламентариями варианта конституционной реформы. Перераспределение полномочий в пользу Верховной Рады в этом случае становилось своеобразной политической подстраховкой, поскольку гарантировало проигравшую по итогам третьего тура сторону от полного устранения из процесса принятия политических решений.

Надо признать, что конституционная реформа образца 2004 года оказала крайне дестабилизирующее влияние на политическую систему государства в целом. Урезание президентских полномочий представляло собой большую опасность для «новоизбранного» главы государства, и без того сомнительная легитимность которого носила исключительно эмоциональный аффективный характер. По мнению специалистов, единственный приемлемый вариант выхода из сложившейся непростой ситуации заключался в формировании по итогам парламентских выборов 2006 года правительства «оранжевой» коалиции, после чего появлялась возможность повернуть вспять реформу, лишавшую президента традиционных инструментов политического контроля. Однако ретроспективный взгляд на украинские события показывает, что и этот вариант не гарантировал достижения политического консенсуса. Даже при самом благоприятном сценарии развития событий, т.е. в случае получения по результатам выборов «оранжевой» коалицией конституционного большинства в Верховной Раде, устойчивость такой коалиции в долгосрочной перспективе вызывала большие сомнения. Усиление позиций премьер-министра Юлии Тимошенко, которую по праву можно считать наиболее амбициозным, при этом, несомненно, искусным, осторожным и одновременно решительным политиком современной Украины, неизбежно провоцировало конфликт интересов президента и премьер-министра, что привело бы к разрушению правящего тандема Ющенко-Тимошенко. И для того, чтобы убедиться в справедливости подобного утверждения не пришлось ждать слишком долго. Кризис в отношениях между премьер-министром и президентом разразился уже в сентябре 2005 года из-за ожесточенной борьбы между командами Тимошенко и Ющенко за право преимущественного участия в реприватизации украинской собственности и контроля над этим процессом. Итогом конфликта стала отставка кабинета Ю. Тимошенко, а по результатам очередных парламентских выборов Виктор Ющенко предпочел пойти на коалиционное соглашение со своими извечными политическими оппонентами – Партией регионов, - согласившись на назначение кандидатуры Виктора Януковича новым руководителем правительства.

Однако и этот, во многом экстраординарный, ход не принес стране долгожданной стабильности. Слишком уж очевидными оказались непреодолимые противоречия между олигархией Востока и Запада Украины. А вот единственным игроком, получившим солидные политические дивиденды от творящейся в стране неразберихи, оказалась никто иная как экс-премьер Юлия Тимошенко. Резко осудив капитулянтскую позицию президента по созданию антикризисной «большой» коалиции в составе Партии регионов и «Нашей Украины» (стоившей последней значительной части электоральной поддержки), объявив себя единственной наследницей «оранжевой» революции и публично поклявшись идти до конца, защищая идеалы Майдана, Тимошенко удалось добиться значительной консолидации вокруг себя «оранжевого» электората. Популярность созданного ею «Блока Юлии Тимошенко» возрастала пропорционально падению рейтинга действующего президента и поддерживающей его «Нашей Украины», в рядах которой также росло число сторонников экс-премьера. В итоге, когда разразился очередной, давно прогнозируемый экспертами и ожидаемый кризис, В. Ющенко вынужден был уступить давлению со стороны лидера «БЮТ», требовавшей незамедлительного роспуска парламента, и назначить внеочередные выборы. По итогам которых «Блоку Юлии Тимошенко» удалось почти вдвое опередить пропрезидентскую «Нашу Украину», что в очередной раз не оставило главе государства выбора – назначение Ю. Тимошенко премьер-министром рассматривалось большинством политологов как предрешенный вопрос, едва были обнародованы официальные результаты выборов. Так впоследствии и произошло.

Сегодня Юлия Тимошенко без сомнения остается самым ярким и харизматичным политиком Украины. Стиль ее руководства кабинетом министров по сравнению с 2005 годом претерпел некоторые изменения. Однако они не носят радикального характера и не оказывают сколько-нибудь весомого влияния на сущность политики «оранжевой» коалиции. Сама же госпожа Тимошенко сосредоточилась на закреплении завоеванных позиций и, надо признать, в этом она более чем преуспела – взять хотя бы инициированную нынешним кабинетом выплату компенсаций вкладчикам Сбербанка. Сумма выплат является сугубо символической (менее 200 долларов в эквиваленте), что несоизмеримо с реальными потерями граждан своих сбережений, однако стало первоклассной пиар-кампанией для «БЮТ» и лично ее лидера. Таким образом, президентские амбиции Ю. Тимошенко выглядят все более вероятными, что уже само по себе способно спровоцировать очередной политический кризис между союзниками по правящей коалиции. Тем более. Что иные негативные факторы, предопределяющие неустойчивость украинской политической системы, никуда не исчезли: противостояние олигархических группировок продолжается, правовые и институциональные механизмы распределения полномочий и согласования интересов ключевых игроков несбалансированны, отсутствует консолидация прогрессивных сил, которыми до настоящего времени не выработана единая, четкая и однозначная позиция относительно происходящих в стране процессов. Все это подтверждает, что кажущаяся стабилизация политической жизни на Украине не имеет под собой прочной основы. Страна живет тревожным ожиданием новой избирательной кампании, которая с большой долей вероятности не принесет украинскому народу ничего, кроме новых политических катаклизмов.

И для Беларуси наука
Изучение механизма реализации «цветных революций» позволяет выявить ряд общих закономерностей, свойственных всем без исключения сценариям, а также наличие характерных предпосылок политического, экономического и идеологического характера, определяющих неустойчивость политических систем и правящих режимов в частности. Однако ранее в анализе данной проблеме акцент делался на изучении сущности «цветных революций» как разновидности «управляемых кризисов», выявлении наиболее общих, типичных для каждого государства особенностей их осуществления. Такой подход позволяет доказать четкую логическую последовательность «революционных» событий на постсоветском пространстве, детально изучить сам механизм их развития.

Вместе с тем, неукоснительное следование принципам безусловного приоритета национальных интересов Республики Беларусь и обеспечения национальной безопасности предполагает необходимость выявления потенциальных возможностей экспорта «цветных революций» в Беларусь и, соответственно, выработку эффективных мер по его пресечению. Такая задача, в свою очередь, требует детального изучения выявленных ранее общих закономерностей, свойственных «революционным» сценариям на основе их комплексного сопоставления с современными белорусскими реалиями.

Влияние событий в Грузии, Украине и Киргизии на ситуацию в Беларуси в значительной мере является опосредованным. Высшее политическое руководство нашего государства, проявившее разумную дистанцированность от «революционных» событий в названных странах, на официальном уровне сохранило строгий нейтралитет и в оценке прошедших там выборов, и последовавших за ними массовых выступлениях оппозиции, приведших, в конце концов, к смене правящих режимов. Тем самым еще раз была подтверждена принципиальная позиция Беларуси, основанная на приверженности неукоснительного соблюдения основных принципов международного права в части невмешательства во внутренние дела суверенных государств. Поэтому политические и экономические последствия данных кризисов для официального Минска в сфере двустороннего сотрудничества оказались незначительными. Вместе с тем, существует ряд направлений внешнеполитической деятельности Республики Беларусь, влияние «цветных революций» на которые никак нельзя назвать незначительным. Во-первых, уже в силу того, что все эти «революции» являются следствием дезинтеграции постсоветского пространства. Для Республики Беларусь, которая по праву считается одним из интеграционных центров в масштабах Содружества (не говоря уже об идее построения Союзного государства), такие тенденции не могут не учитываться. Выступая за формирование справедливой и сбалансированной многополярной модели мироустройства, руководство Беларуси рассматривает укрепление двух- и многосторонних межгосударственных связей и международную интеграцию как важный фактор обеспечения национальной безопасности.

Второе негативное последствие «цветных революций», теперь уже для внутриполитической ситуации в стране, заключается в стремлении оппозиционных сил использовать в Республике Беларусь революционные технологии, получившие апробацию в Грузии, Украине и Киргизии. Очевидно, что оппозиция использовала эти революционные события с целью получения практического опыта и совершенствования собственной тактики действий. Тем более, что для событий в Грузии и, особенно, в Украине были характерны исключительно высокий уровень организации акций гражданского неповиновения, а именно этого как раз всегда и недоставало действиям белорусской оппозиции.

И все же, несмотря на столь благоприятные условия и оказываемую иностранную политическую поддержку и финансовую помощь, действия противников нынешней власти оказались сугубо шаблонными. И причина этому не только в недооценке украинского опыта, хотя и не вызывает сомнения, что участие некоторых представителей оппозиции в событиях на Майдане объяснялось, прежде всего, стремлением напомнить лишний раз Западу об актуальном с их точки зрения «белорусском вопросе». Такая цель выглядит вполне логичной – уже спустя весьма непродолжительное время после проведения выборов депутатов Палаты представителей и республиканского референдума, внимание западных государств в значительной степени переключилось на Украину. Подобные действия возымели определенное значение. Действительно, президентская кампания 2006 года в Беларуси проходила в условиях беспрецедентного по своим масштабам вмешательства со стороны ряда государств во внутренние дела Республики Беларусь. Так что оснований обвинять западных союзников в пассивности у представителей белорусской оппозиции объективно не существует. Однако, подобная реакция со стороны США и ЕС свидетельствует об определенных отличиях революционного сценария, подготовленного вашингтонскими стратегами для Беларуси. Отличительной чертой белорусских событий является полное отсутствие у оппозиции четкой предвыборной программы и идеологической платформы. Это наложило отпечаток и на информационную составляющую избирательной кампании. Так, если основным лозунгом оппозиционных сил в Грузии, Украине и Киргизии стало обещание борьбы с коррупцией и социальная тематика, то белорусская оппозиция делала акцент на проблемах демократии и соблюдения прав человека, говоря больше о судьбе «политзаключенных» и иных деятелей, «осмелившихся бросить вызов режиму», нежели предлагая свою программу. Достаточно вспомнить акцию, состоявшуюся 16 февраля 2006 года на Октябрьской площади, когда несколько десятков молодых людей выстроились в цепочку с зажженными свечами и портретами «без вести пропавших», вызывая у проходящих мимо людей искреннее недоумение… Такая тактика, как и следовало ожидать, оказалась заведомо проигрышной. Белорусские граждане, имевшие возможность лично убедиться в конъюнктурном характере подобной риторики, воспринимали оппозиционную агитацию уже не столько безразлично, сколько явно негативно, прекрасно понимая, что подобные безосновательные и спекулятивные заявления создают предпосылки к усилению внешнего давления на страну, подрывают престиж Республики Беларусь на международной арене.

Одновременно, в предвыборных программах обоих кандидатов от оппозиции напрочь отсутствовала экономическая составляющая. Осознавая, что предложить действенную концепцию экономического развития страны, альтернативную современной белорусской экономической модели они не в состоянии, Козулин, и Милинкевич пошли и вовсе на радикальные шаги, практически полностью исключив экономические аспекты из предвыборной программы. А немногочисленные упоминания о социально-экономической ситуации в государстве сводились исключительно к критике экономической политики действующей власти и были настолько далеки от реального положения дел в экономике Беларуси, что вызывали недоумение даже у определенной части оппозиционного электората. Немаловажным обстоятельством, на котором по вполне понятным причинам предпочитают не акцентировать внимание функционеры от оппозиции, является то, что в высших эшелонах власти в Республике Беларусь в отличие от других стран СНГ, в которых произошли «революции», абсолютно не отмечалось признаков конфликта интересов и пораженческих настроений. Отсутствие в Беларуси олигархической элиты, четкое разграничение власти и бизнеса минимально сократили возможности внутреннего финансирования оппозиции, противоречащие законодательству.
Эффективная работа системы государственного управления во многом предопределила несостоятельность «революционного» сценария в Беларуси. Это были вынуждены признать и наименее ангажированные представители оппозиции.
Сыграло свою роль и наличие четкого идеологического фундамента стратегического курса развития белорусского государства и общества. Если в Киеве «оранжевые» с «Нашей Украины» разыграли классический «революционный» сценарий с опорой на протестный электорат (когда многие избиратели, отдавшие свои голоса за Ющенко, голосовали не столько за «оранжевых», сколько против бесперспективного курса прежней, скомпрометировавшей себя, правящей элиты), то у оппозиционных сил в Беларуси такой стратегический ресурс отсутствовал. Скорее наоборот – беспрецедентное внешнее давление в определенной степени сыграло мобилизующую роль, способствовало преодолению разногласий и консолидации всех сколько-нибудь лояльных граждан, проголосовавших за А. Лукашенко уже хотя бы в силу отсутствия приемлемой альтернативы. В такой ситуации шансов на победу «революции» в Беларуси априори не имелось.

Союзное государство – наш неизменный приоритет И все же президентская кампания 2006 года выявила одну настораживающую тенденцию. Речь идет об изменении роли российского вектора и самой России в программных установках оппозиции. Если ранее все оппозиционные силы стремились подчеркнуть свое негативное отношение к восточному соседу, публично демонстрируя неприятие интеграционных устремлений действующей власти, то в настоящее время такая позиция претерпела определенную трансформацию. Хотя националистическая риторика и не ушла, однако сегодня уже нет призывов «всех русских людей, кто был по биографии русским, посадить на чемоданы» – радикальный национализм оказался слишком непопулярным среди белорусов.

Сегодня абсолютное большинство «умеренных» оппозиционных лидеров позиционируют себя как сторонники диалога и с Западом, и с Востоком, тем самым подчеркивая, что и после их прихода к власти Беларусь не станет проводить недружественную политику в отношении Москвы. Такая позиция определяется объективными предпосылками – в настоящее время в оппозиционной «тусовке» лидерство перешло от крайних националистов, вроде БНФ, к представителям радикальных правых либералов, прежде всего, к Объединенной гражданской партии и Партии коммунистов белорусской, лидеры которых – А. Лебедько и С. Калякин – вовсе не отказались от президентских амбиций. Развернувшаяся острая борьба за лидерство и разногласия по поводу реформирования организационных структур «Объединенных демократических сил», создававшихся ранее под «единого» кандидата Милинкевича, отражают отсутствие единства в рядах белорусской оппозиции. Соответственно изменилась и тональность диалога с Россией – сегодня белорусская оппозиция жизненно заинтересована в сближении с российскими партиями правого спектра. А в таких условиях абсурдность националистической риторики столь очевидна, что это понимают даже оппозиционные функционеры. Во время президентской кампании 2006 года настораживающая тенденция консолидации не только западных, но и российских деструктивных сил, выступающих против интеграционных процессов на пространстве Содружества, проявилась достаточно отчетливо. И опасность такого развития ситуации заключается не в том, что эти силы способны оказать существенное влияние на настроения граждан Союзного государства – кредит общественного доверия российские либералы-западники исчерпали практически полностью. И это еще раз доказали результаты выборов в Государственную Думу в 2007 году – ни одна правая партия не смогла преодолеть проходной барьер. Гораздо более важным представляется изменение позиции правящей элиты, которая вовсе не является монолитной, особенно ее прозападно настроенной части. А такие настроения не принимать во внимание уже нельзя, поскольку их носителями являются не просто представители тех или иных политических сил, а люди, наделенные большими властными полномочиями и способные в той или иной мере оказывать влияние на внутреннюю и внешнюю политику российского государства. Для этой части элиты интеграционные идеи чужды, а независимая и принципиальная позиция белорусского руководства является лишь источником раздражения. И трудности союзного строительства не без оснований можно рассматривать как следствие конфликта интересов между различными группами внутри правящей российской элиты. Охлаждение отношений между Республикой Беларусь и Россией после энергетического кризиса конца 2006 – начала 2007 годов наглядно демонстрирует это.

И все же нынешние тенденции развития отношений между Республикой Беларусь и Российской Федерацией позволяют надеяться, что наиболее трудный этап во взаимоотношениях между нашими государствами уже преодолен. Хочется верить, что это не просто следствие политической конъюнктуры, складывающейся накануне президентских выборов и сразу после них, а отражение того, что правящей элитой выработан единый взвешенный внешнеполитический курс, отвечающий интересам российского государства и его союзников. Как бы там ни было, Беларусь остается самым верным союзником Москвы. А единство позиций по ключевым вопросам международной безопасности, согласованная внешняя политика, совместное противодействие давлению извне, подтвержденные практикой союзного строительства, являются надежной гарантией от повторения революционных сценариев на пространстве Союзного государства.

Владимир Тюхай
Материал предоставлен Минским городским комитетом Коммунистической партии Беларуси для опубликовании на сайте http://www.allbel.org